Не хочется использовать псевдозаход «подписчики постоянно спрашивают», но иногда действительно то один, то другой спрашивают о моем отцовстве (как это, быть папой), об отцовстве особенного ребенка и вообще о любви к детям (типа «поркуа?!»). И с изучением психологии и специальной психологии (нейродефектологии), детско-родительских отношений, читая горы литературы по воспитанию и самоидентификации родителя (был у меня такой к себе вопрос однажды — что такое отец, каким он должен быть), появилось желание стать детским омбудсменом, именно про правам ребенка)). Если серьезно, то очень многие вещи понимаешь, когда сам становишься родителем. Но гораздо больше — не понимаешь. И может быть кому-то показали и рассказали, как быть родителем, провели из одного состояния в другое. Мне здесь похвастаться нечем. Как, впрочем, и еще очень многим людям.
Но что хочется отметить, мы, как родители, правда другие! Большинство моих знакомых — очень чуткие и любящие, понимающие родители. Против системы и за ребенка. Когда в треугольнике родитель-ребенок-учитель (воспитатель) — родитель ЗА ребенка и на его стороне! И я горд, счастлив, что вырастут нетравмированные (именно родителями) дети. Хотя, кто его знает, правда? Ну во всяком случае есть у меня перед глазами люди, которые на мой взгляд — оооочень крутые родители.
Я уже поднимал вопрос вебинаров или чего-то подобного на тему Папы и его роли в семье. И был ажиотаж! И тема оказалась важной. Особенно, как ни странно, для женщин. Что-то такое (вебинар, прямой эфир, серию постов — не знаю), я обязательно сделаю. И книги, если хотите, тоже порекомендую, там много интересного, напишите в комментариях!
Но к теме. Перед тем, как начать погружать в гендерные Архетипы (Отец, Мать, Воин, Амазонка и т.д.), хочется обсудить начало этого. То есть про Отца глазами ребенка. Тут не наговоришься, конечно, тема обширная, но я очень хочу попробовать втянуть вас в диалог, чтобы посмотреть в комментариях куда смещать вектор.
Итак. Издалека.
Когда-то давно, когда я проходил практику в одной московской школе (ничего серьезного, по бумагам мы проходили как помощники воспитателя и таковыми, в целом, и являлись). В нашей группе были дети 4-5 лет. Нас, практикантов, было трое, детей — 15-20 в разное время. Оля и Таня, как юные девушки, интересовали в основном девочек: те с ними секретничали, «советовались» по симпатиям и отвечали на вопросы в стиле «как там у взрослых?». Мальчиков в группе было в разы меньше, и, как оно обычно бывает с нашим полом в этом возрасте — никакой «структуры», каждый в свою дуду. Воспитательница по возрасту годящаяся мне в молодые бабушки (я мог бы запросто быть у нее в одном из первых выпусков) сразу заявила о «проблемный» парнях: Артеме и Ване. Ваня — почти не говорил (и это был один из главных критериев «проблемности» мальчика), мог сидеть где-то в углу, уставившись своими огромными синими глазами в одну точку. Тихий, робкий, безынициативный. А еще капуша: медленно ест, медленно одевается на прогулку, плохо спит в обед. Артем — полная противоположность Ване — что называется «гиперактивный»: все время бегает, прыгает, орет, дерется и балагурит. На таких детей, как Ваня и Артем обычно у воспитателей нет времени и сил, здесь, я почти в этом уверен, нельзя их обвинять. В целом, дети здоровы, едят, гуляют, чем-то занимаются, а вот залезть в первопричину у воспитателей, я почти в этом уверен, не хватит компетенции. Ее не хватало и у нас, но юношеский максимализм, поверхностные познания в психологии и желание просто подружиться с детьми делали свое дело. К тому же оба мальчика проявляли ко мне интерес, а мне не нравился диагноз «сложные», было как-то обидно за них. Из прям вот проблем, да и то, больше тревожных сигналов, а не из разряда «свалились на мою голову» — оба мальчика писались во сне. Это было проблемой для воспитателей.
В процессе нашей работы с детьми, забегая далеко вперед, выяснилось, что у одного ребенка пьющий папа, а у второго — дальнобойщик и он его почти никогда не видит, сильно по нему скучает. У которого папа выпивает еще и мама-жертва, как оно обычно и бывает (созависимые семьи с треугольником Карпмана). Но (!) не будем никого судить, дело ведь совсем не в том, кто плохой, а кто хороший. Обстоятельства бывают разные! Дело в другом — ребенок забитый, стеснительный и неуверенный в себе не просто так. И второй, который «шкодит» — тоже не просто так требует к себе внимание, всячески его на себя обращает. С Артемом мы договорились на авторитете отца: драться — нехорошо, совершенно не нужно плакать и истерить, а вообще очень круто быть хорошим парнем, ведь он же хороший! И да, разумеется, ребенку не лишним было услышать, что отец его очень любит, просто работа такая сложная и ответственная — подолгу отсутствовать дома. В целом, ребенок почти сразу поменялся, стал «приличным членом общества» и лишь изредка показывал «характер» и плакал.
С Ваней было сложнее, Ваня почти не просил помощи и смотрел на меня огромными синими глазами, и в них читался страх, а еще — обида. Дикая неуверенность сидела в ребенке из-за того, что нет для него самого главного — чувства безопасности. И мне это ощущалось также ясно, как и сейчас, когда я убеждаюсь, что это основа основ. Они, дети, могут сами испытывать себя на прочность, «на слабо», на преодоление страхов, но наша святая обязанность дать им базу — ту самую безопасность (ребенку со стороны взрослого мира ничего не должно угрожать). Более того, именно через связку любопытство, но на основе безопасности вообще происходит развитие и обучение ребенка, но об этом можно поговорить подробнее и потом.
Тихой сапой, осторожно, не вмешиваясь в личное пространство, с Ваней найти общий язык удалось.
Мы подходили друг к другу долго, но однажды он сдался и попросил помочь ему одеться. Обычно мы помогали детям одеваться на улицу, зная про Ваню, что он делает все сам, я не предлагал помощь, просто стоял рядом и ждал, когда он будет готов (нам «поручили» по 5 детей, за которыми мы наблюдали, общались, играли и помогали в каких-то простых вопросах). Ваня собирался очень долго. Я даже вспомнил, что я сам был дикой капушей — однажды нянечка в столовой не выдержала того, что я очень долго жую кашу (все дети к тому моменту уже ушли и в столовой я сидел и давился невкусной шнягой с комочками абсолютно один) и пригрозила, чтобы я быстрее ел. Я старался, но моя скорость все равно ее не устроила. В итоге она «привела» меня за ухо в группу. Ухо болело и пульсировало, я был дико обижен, а еще мне было стыдно — меня привели в группу как чебурашку, дети, разумеется, смеялись, а воспитатель ни слова не возразила. Потом я предъявил папе и маме, ведь именно они мне говорили, что есть надо внимательно и хорошо жевать, чтобы не подавиться какой-нибудь косточкой. Душа требовала сатисфакции и я ее получил, моя мама лично пришла к той самой нянечке и объяснила ошибку ее поведения.
Возвращаясь к Ване: он торопился одеться и выбежать на улицу, но молнию на куртке заело и ребенок сдался. Он просто посмотрел на меня, я просто кивнул и помог. На улице он играл, но уже старался находиться где-то рядом, поближе. Тогда я понял — лед тронулся. Потом он еще несколько раз попросил о каких-то мелочах, а когда за ним пришла мама и он стал уходить — попрощался. Мама, конечно, была измученная и моя гипотеза почти сразу подтвердилась. И тогда было грустно от того, что никак не можешь помочь.
На следующий день Артем уже не нагонял кипиш, не писался. А Ваня прирос ко мне хвостом, всюду ходил рядом, присаживался возле меня, когда мы с девчонками читали детям какие-то сказки и играли во что-то. Энурез у Вани не прошел, но мальчик стал активным и жизнерадостным, ему нравилось, что его заметили, он старался делать какие-то поделки, выполнять какие-то задачи. Эта история закончится прямо здесь. Практику (УПК) мы прошли за две недели или около того, но по ощущениям — за пару дней. С детьми было весело, грустно, интересно. Прощаться с Ваней и Артемом было неприятно, очень я к ним тогда привязался. Сейчас им наверно 20-22 года. И, надеюсь, у них все хорошо. Конечно, я не училка и не пускаю слезу по «выпуску 1998», но правда очень интересно, каким стал ребенок, которого ты немножко узнал, когда он вырос.
А суть истории в том, как важна роль папы в жизни ребенка. И как важно быть кому-то интересным. И как можно «разделить» недостающего папу на части и собирать в разных людях всю жизнь. И я знаю, о чем я говорю.
Сильно ли важнее папа в жизни мальчика, чем девочки? Мне кажется — нет. Папа важен любому ребенку. И, простите, не меньше, чем мама.
Но еще поговорим)
Но что хочется отметить, мы, как родители, правда другие! Большинство моих знакомых — очень чуткие и любящие, понимающие родители. Против системы и за ребенка. Когда в треугольнике родитель-ребенок-учитель (воспитатель) — родитель ЗА ребенка и на его стороне! И я горд, счастлив, что вырастут нетравмированные (именно родителями) дети. Хотя, кто его знает, правда? Ну во всяком случае есть у меня перед глазами люди, которые на мой взгляд — оооочень крутые родители.
Я уже поднимал вопрос вебинаров или чего-то подобного на тему Папы и его роли в семье. И был ажиотаж! И тема оказалась важной. Особенно, как ни странно, для женщин. Что-то такое (вебинар, прямой эфир, серию постов — не знаю), я обязательно сделаю. И книги, если хотите, тоже порекомендую, там много интересного, напишите в комментариях!
Но к теме. Перед тем, как начать погружать в гендерные Архетипы (Отец, Мать, Воин, Амазонка и т.д.), хочется обсудить начало этого. То есть про Отца глазами ребенка. Тут не наговоришься, конечно, тема обширная, но я очень хочу попробовать втянуть вас в диалог, чтобы посмотреть в комментариях куда смещать вектор.
Итак. Издалека.
Когда-то давно, когда я проходил практику в одной московской школе (ничего серьезного, по бумагам мы проходили как помощники воспитателя и таковыми, в целом, и являлись). В нашей группе были дети 4-5 лет. Нас, практикантов, было трое, детей — 15-20 в разное время. Оля и Таня, как юные девушки, интересовали в основном девочек: те с ними секретничали, «советовались» по симпатиям и отвечали на вопросы в стиле «как там у взрослых?». Мальчиков в группе было в разы меньше, и, как оно обычно бывает с нашим полом в этом возрасте — никакой «структуры», каждый в свою дуду. Воспитательница по возрасту годящаяся мне в молодые бабушки (я мог бы запросто быть у нее в одном из первых выпусков) сразу заявила о «проблемный» парнях: Артеме и Ване. Ваня — почти не говорил (и это был один из главных критериев «проблемности» мальчика), мог сидеть где-то в углу, уставившись своими огромными синими глазами в одну точку. Тихий, робкий, безынициативный. А еще капуша: медленно ест, медленно одевается на прогулку, плохо спит в обед. Артем — полная противоположность Ване — что называется «гиперактивный»: все время бегает, прыгает, орет, дерется и балагурит. На таких детей, как Ваня и Артем обычно у воспитателей нет времени и сил, здесь, я почти в этом уверен, нельзя их обвинять. В целом, дети здоровы, едят, гуляют, чем-то занимаются, а вот залезть в первопричину у воспитателей, я почти в этом уверен, не хватит компетенции. Ее не хватало и у нас, но юношеский максимализм, поверхностные познания в психологии и желание просто подружиться с детьми делали свое дело. К тому же оба мальчика проявляли ко мне интерес, а мне не нравился диагноз «сложные», было как-то обидно за них. Из прям вот проблем, да и то, больше тревожных сигналов, а не из разряда «свалились на мою голову» — оба мальчика писались во сне. Это было проблемой для воспитателей.
В процессе нашей работы с детьми, забегая далеко вперед, выяснилось, что у одного ребенка пьющий папа, а у второго — дальнобойщик и он его почти никогда не видит, сильно по нему скучает. У которого папа выпивает еще и мама-жертва, как оно обычно и бывает (созависимые семьи с треугольником Карпмана). Но (!) не будем никого судить, дело ведь совсем не в том, кто плохой, а кто хороший. Обстоятельства бывают разные! Дело в другом — ребенок забитый, стеснительный и неуверенный в себе не просто так. И второй, который «шкодит» — тоже не просто так требует к себе внимание, всячески его на себя обращает. С Артемом мы договорились на авторитете отца: драться — нехорошо, совершенно не нужно плакать и истерить, а вообще очень круто быть хорошим парнем, ведь он же хороший! И да, разумеется, ребенку не лишним было услышать, что отец его очень любит, просто работа такая сложная и ответственная — подолгу отсутствовать дома. В целом, ребенок почти сразу поменялся, стал «приличным членом общества» и лишь изредка показывал «характер» и плакал.
С Ваней было сложнее, Ваня почти не просил помощи и смотрел на меня огромными синими глазами, и в них читался страх, а еще — обида. Дикая неуверенность сидела в ребенке из-за того, что нет для него самого главного — чувства безопасности. И мне это ощущалось также ясно, как и сейчас, когда я убеждаюсь, что это основа основ. Они, дети, могут сами испытывать себя на прочность, «на слабо», на преодоление страхов, но наша святая обязанность дать им базу — ту самую безопасность (ребенку со стороны взрослого мира ничего не должно угрожать). Более того, именно через связку любопытство, но на основе безопасности вообще происходит развитие и обучение ребенка, но об этом можно поговорить подробнее и потом.
Тихой сапой, осторожно, не вмешиваясь в личное пространство, с Ваней найти общий язык удалось.
Мы подходили друг к другу долго, но однажды он сдался и попросил помочь ему одеться. Обычно мы помогали детям одеваться на улицу, зная про Ваню, что он делает все сам, я не предлагал помощь, просто стоял рядом и ждал, когда он будет готов (нам «поручили» по 5 детей, за которыми мы наблюдали, общались, играли и помогали в каких-то простых вопросах). Ваня собирался очень долго. Я даже вспомнил, что я сам был дикой капушей — однажды нянечка в столовой не выдержала того, что я очень долго жую кашу (все дети к тому моменту уже ушли и в столовой я сидел и давился невкусной шнягой с комочками абсолютно один) и пригрозила, чтобы я быстрее ел. Я старался, но моя скорость все равно ее не устроила. В итоге она «привела» меня за ухо в группу. Ухо болело и пульсировало, я был дико обижен, а еще мне было стыдно — меня привели в группу как чебурашку, дети, разумеется, смеялись, а воспитатель ни слова не возразила. Потом я предъявил папе и маме, ведь именно они мне говорили, что есть надо внимательно и хорошо жевать, чтобы не подавиться какой-нибудь косточкой. Душа требовала сатисфакции и я ее получил, моя мама лично пришла к той самой нянечке и объяснила ошибку ее поведения.
Возвращаясь к Ване: он торопился одеться и выбежать на улицу, но молнию на куртке заело и ребенок сдался. Он просто посмотрел на меня, я просто кивнул и помог. На улице он играл, но уже старался находиться где-то рядом, поближе. Тогда я понял — лед тронулся. Потом он еще несколько раз попросил о каких-то мелочах, а когда за ним пришла мама и он стал уходить — попрощался. Мама, конечно, была измученная и моя гипотеза почти сразу подтвердилась. И тогда было грустно от того, что никак не можешь помочь.
На следующий день Артем уже не нагонял кипиш, не писался. А Ваня прирос ко мне хвостом, всюду ходил рядом, присаживался возле меня, когда мы с девчонками читали детям какие-то сказки и играли во что-то. Энурез у Вани не прошел, но мальчик стал активным и жизнерадостным, ему нравилось, что его заметили, он старался делать какие-то поделки, выполнять какие-то задачи. Эта история закончится прямо здесь. Практику (УПК) мы прошли за две недели или около того, но по ощущениям — за пару дней. С детьми было весело, грустно, интересно. Прощаться с Ваней и Артемом было неприятно, очень я к ним тогда привязался. Сейчас им наверно 20-22 года. И, надеюсь, у них все хорошо. Конечно, я не училка и не пускаю слезу по «выпуску 1998», но правда очень интересно, каким стал ребенок, которого ты немножко узнал, когда он вырос.
А суть истории в том, как важна роль папы в жизни ребенка. И как важно быть кому-то интересным. И как можно «разделить» недостающего папу на части и собирать в разных людях всю жизнь. И я знаю, о чем я говорю.
Сильно ли важнее папа в жизни мальчика, чем девочки? Мне кажется — нет. Папа важен любому ребенку. И, простите, не меньше, чем мама.
Но еще поговорим)